Лекция 3. Карлаг и его история

Екатерина Кузнецова, исследователь Карлага

В Караганде я живу с 1955 года, поэтому, то «золотое время» я не застала. Но и в 1955 году, Караганда была совершенно лагерным городом: кругом стояли вышки, зоны, огороженные высокими деревянными заборами, покрашенными в зеленый цвет, постовые с оружием. Утром людей везли туда на этих машинах с фанерными кабинками, это такие примитивные грузовички. Они сидели в этих грузовичках рядами, в шапках-бущлатах, завязанные под подбородком. Я по наивности своей считала, что они сидят на скамейках, а оказывается, они сидели на корточках. Пассажиры этих грузовичков должны были держать друг друга за локти, вцепиться, чтобы не упасть. Перед кабиной стояла перегородка, там сидел солдат с оружием и служебная собака. Идея была такая: если они захотят убежать, то не смогут встать сразу с корточек и разбежаться из-за нарушенного кровообращения в ногах от долгого сидения в неудобном положении.

Вот такой я застала Караганду, то был совершенно нищий город: люди ходили в темной одежде, в темных плащах, везде стояла копоть, сажа, пыль и абсолютно пустые магазины, ничего не было. Постепенно, после 1956-го, как-то стало все меняться, но даже в 1961 году Караганда все еще была лагерным городом.

Караганда – ровесница лагеря. В 1931 году Карлаг начал свое существование, в том же году появилась и Караганда, а в 1934 году она уже позиционировала себя как город. Как вспоминают жители, в 1931 году приехали эшелоны с раскулаченными, но эта категория несколько иная, их отвозили в определенные места жительства, выделяли территорию, и они там должны были обживаться. А вот именно заключенных стали привозить на станцию «Угольная», первыми были эшелоны, как вспоминала Бобровская Лидия Александровна, председатель районного совета Караганды, со священнослужителями. Это были монахи, монашки, представители других религиозных концессий.

Место, где расстреливали в лагере, мне показал бывший сотрудник надзора, старший оперуполномоченный Николай Иванович Попов. И из-за этого он лишился своей работы кочегара в Долинке. Его уволили за разглашение государственной тайны. О том, чтобы что-то писать, что-то спрашивать и узнавать в это время не могло быть и речи, потому что все, кто освобождался из лагеря, давали подписку о неразглашении на 25 лет. Вы не можете себе представить, сколько пунктов было в этом документе, там было учтено все, кроме, наверное, сна. Вот во сне можно было видеть то, что тебе хочется, а все остальное, было подконтрольно, наказание за разглашение – 25 лет тюрьмы. И естественно, все молчали.

Интеллигенция в Караганде складывалась с трудом, под влиянием тех, кто освобождался из лагеря. Это была настоящая интеллигенция, прошедшая все горнила «сталинской закалки». Эти люди оставалась в Караганде вплоть до середины 60-ых годов, потому что им не давали уезжать, не давали разрешения жить в больших городах, да и, кроме того, им некуда было ехать. Можно было подумать, что эта интеллигенция охвачена какими-то свободолюбивыми порывами, но нет! Страх – это основная составляющая нравственной обстановки города, и он присутствует там до сих пор! Я видела этих людей, мои родители с ними дружили, они приходили к нам в дом, и мой отец всегда называл их счастливчиками из «сталинского курорта». Эти люди были чрезвычайно интересными, образованными, но расспрашивать их о том пути, который они прошли, было бы безумием. Все они были нищими, жили очень скромно, но никогда не просили милостыню, зарабатывали только своим трудом.

Когда началась «перестройка», первым, кто заговорил об этой проблеме в средствах массовой информации, был Виктору Дик, молодой алматинский журналист из «Казахстанской правды». Он был из семьи репрессированных немцев, перемещенных с Поволжья. В газете вышла целая полоса. Конечно, это все было написано не по документам, а по рассказам, домыслам и слухам. Но это было написано и было опубликовано. Тут же «Индустриальная Караганда» перепечатала полностью весь материал. И вот, взорвалась бомба! Газету раскупили мгновенно, 190 тысяч экземпляров разлетелись за считанные минуты, их посылали во все города Советского Союза. «Казахстанская правда» — была официальным изданием ЦК, это не какая-нибудь малотиражка! И после этого начали приходить письма: «я сидел», «я ищу», «я хочу знать, где мои дети, где мой муж, где мой сын». Они все еще были молодыми, им было по 40-50 лет, но выглядели, как старики, у них не было зубов, волос, они были плохо одеты, но по возрасту были еще дееспособны.

Все такие «чистые», партийные, убежденные и патриотичные не знали, что делать с этими письмами, а письма то были ужасные, просто ужасные! А поскольку я была заведующей отдела пропаганды, решили передать эти письма мне. Когда я стала их читать, передо мной разверзлась бездна, но только звезд никаких не было. Я поняла, что об этом надо говорить. Я тут же отправилась к редактору и стала убеждать его, что нельзя об этом молчать, надо говорить, рассказывать, кричать! И мы были первой газетой и единственной в то время в Советском союзе, которая начала это публиковать.

В 1989 году мы образовали у себя в Караганде маленькое правозащитное общество, которое называлось «Мемориал Караганда». И уже через короткое время, наверное, через несколько месяцев, Алма-Ата подхватила нашу инициативу, и мы здесь организовали учредительную конференцию правозащитного общества «Адилет». И с тех пор мы стали публиковать материалы по этой теме. Сопротивление было невероятное, причем, оно было не открытое, ведь в ЦК об этом говорили, но, в то же время внутренние силы были сильнее.

Мое четкое правило — надо всегда выслушать обе стороны. Одна сторона сама приходила ко мне, и впервые в своей жизни рассказывала мне правду о том, что случилось. Я очень высоко это ценила и ценю до сих пор оказанное мне доверие. Но надо было выслушать и вторую сторону, ведь она была жива и дееспособна. И тогда я поехала в Долинку, в столицу Карлага, и встретилась с ними, а они, к слову, занимали очень даже приличные должности. Далеко не все шли на контакт, но я объясняла им, что я не следователь, не прокурор, а журналист. Одним из первых, кто согласился со мной поговорить, был Баринов, бывший начальник АЛЖИРА, Акмолинского лагеря жен изменников родины, отделения Карлага, где сидели только женщины. С Бариновым у нас состоялся очень сложный, тяжелый разговор. Но постепенно, картина стала складываться, и она была ужасна. Конечно, Карагандинский лагерь не был каторжным, номерным, сама дислокация географическая была другая, он не был таким, каким был Азерлаг, Воркутлаг, Нариллаг. В Карлаге работали в шахтах, на рудниках. Потом, в 1948 году, когда депортировали 149 военнопленных, территория Карлага перешла в дислокацию НКВД. В Долинке, в основном, было сельскохозяйственное направление. Население в большинстве своем, состояло из генетиков, биологов, географов, историков, то есть, гуманитарии преобладали.

Сегодня существует масса легенд о Карлаге, до сих пор людям рассказывают всякие небылицы. В Карлаге не было доктора Менгеля, не было экспериментов над людьми, но условия существования были очень тяжелыми: плохое питание, тяжелая работа, длительный рабочий день, но самое главное – унижение человеческого достоинства. Руководством была поставлена четкая задача — дать понять военнопленным, что он никто. И человек становился вот этим никто, и имени у него не было, ни прав у него не было.

После 1986 года архивы НКВД о Карлаге стали доступными.

У колючей проволоки были две стороны. С одной стороны, люди были несвободны физически, а с другой ­- несвободны во всех других отношениях. Первое интервью я брала у председателя Совета ветеранов, фронтовика, который после войны работал надзорным в Долинке, он мне сказал: «Что вы думаете, мы не знали, каких людей мы водим в колоннах? Но что мы могли изменить? Я даже своей жене не мог доверить своих сомнений».

Мне довелось познакомиться с заместителем начальника конвойной дивизии Карлага. Он был жив, еще пока здоров и он мне рассказал о внешнем конвое, который был еще сильнее, чем внутренний, потому что если заключенный делал попытки выйти из строя или забредать на недопустимые территории, его тут же расстреливали. Он до сих пор верит, седой, представительный человек, генерал, что тем, что он делал, он помогал стране и наказывал врагов. Его наградили медалями, орденом «Курмет».

Лагерь, конечно, оставил страшный след. Первый след — это страх. Пять тысяч человек в Караганде были расстреляны по 58 статье, в Долинке были расстреляны тысячи человек. Причем, была разнарядка из Москвы, первая категория – расстрел, вторая категория – лагеря, третья категория – надзор тюрем.

Бывший аким Караганды, Нигматулин, в свое время образовал небольшие группы студентов-комсомолов, которые стали ходить по адресам, указанным на письмах и записывали на диктофон эти воспоминания. У нас набрался большой материал и тогда возникла идея создать музей. Музей решили разместить в главном управлении, хотя в главное управление никогда не ступала нога заключенного. И когда начали воссоздавать лагерь, возник вопрос, каким должен быть музей. Я настаивала на том, что должен быть историко-политический, потому что политическая составляющая – самая важная часть.

Я собрала огромный массив доказательств, потому что сам музей без доказательств – ложки, плошки, чашки – это никому не нужно, это не музей, нужны были документы.

Вся беда в том, что в акиматах везде сидят очень молодые люди, которые историю толком не знают. И когда строили музей, заместитель акима все требовал, чтобы было все пострашнее. Но так же нельзя, надо же придерживаться исторической правды.

Там подвал, там все страшно сделано, камеры, расстрельные камеры. Но этого всего на самом деле не было. Никакой исторической памяти как таковой просто не существует, а идет профанация и игра, игра в историческую память.

Публикаций о Карлаге больше нет, Карлаг забыт. В экспозиции музея в Караганде не представлено ни одного документа НКВД; списки расстрелянных родившихся детей, узниц женского лагеря и так далее, мельчайшим шрифтом набраны, прочитать невозможно. Это фальсификация истории, самая натуральная, и ничего с этим сделать нельзя, и чем дальше нас время отодвигает от этого, тем меньшее значение это занимает. Еще пять лет назад меня приглашали в школы, в вузы, и я рассказывала детям, мне задавали вопросы, а сейчас уже нет. Самый страшный урок, который наше общество извлекает из своего прошлого – забвение. И это забвение обеспечивает страх. А страх обеспечивает повиновение, несопротивление злу, соглашательство.

Поделитесь на
TwitterFacebookWhatsApp