Лекция 6. Михаил Акулов. Историческое покаяние

Михаил Акулов, Ph.D., Декан Базового факультета КБТУ

Мне бы хотелось сказать пару слов об историческом покаянии.

Что значит покаяние в масштабах общества и государства? Поэт и историк Павел Полян в своей недавно опубликованной работе определяет покаяние, как “процесс осознания государством той или иной собственной прошлой политики как неправедной и преступной, нуждающейся в переосмыслении, произнесении вслух…а в ряде случаев и в материальной компенсации жертвам этой политики.”

Кто-то может заметить, что в контексте России и прочих государств, возникших на территории Советского Союза, говорить об историческом покаянии неуместно,  поскольку режим, совершивший преступления против своих граждан в виде массовых репрессий, депортаций, ссылок, ущемлении в правах, и т.п. уже не существует. Мол, в виду смерти обвиняемого, дело подлежит закрытию, ну а дети за отцов не отвечают.

То, что политическая преемственность режимов и осмысление истории не находятся в простой взаимосвязи, указанной выше, мы можем установить без особого труда, обратившись к примерам Германии или США. В первом случае, страна, вынужденная после войны выстраивать свои властные структуры, восстанавливая утраченный в результате поражения суверенитет, полностью взяла на себя ответственность за преступления нацистского режима; принятие либеральной демократической модели как отрицание авторитаризма Германии Гогенцоллернов и Гитлера не только не освобождало немцев от крайне “неудобной” дискуссии о собственном  прошлом, но, наоборот, подразумевало критическое осмысление предыдущего опыта как одно из необходимых условий успешного национального перерождения.

В США же, пересмотр своего прошлого происходил и происходит на фоне стабильной приверженности к основополагающим принципам американской государственности. Бескомпромиссному осуждению как со стороны общества, так и со стороны власти подвергается целый ряд аспектов американской истории: рабство, сегрегация, взаимоотношения с коренным населением континента, интернирование американских граждан японского происхождения во время Второй мировой войны… Покаяние, предполагаемое в осуждении, воспринимается не как как повод к делегитимизации того строя, что напрямую или косвенно способствовал неправомерным или преступным практикам, но как одно из средств по корректировке и улучшению демократии в действии. Для многих, критическое осмысление собственной истории функционирует как элемент в диалектике, ведущей к воплощению замыслов отцов-основателей и реализации проекта, именуемого “Америкой”.

Если для немцев “покаяние” есть знаком освобождения от прошлого, а для американцев — способом “корректировки” настоящего, то чем же оно может быть здесь, у нас, на постсоветском пространстве? Какую позицию следует принять государству — вернее, государствам — по отношению к преступлениям советской власти? Ситуация со странами бывшего Советского Союза, в особенности, как мне кажется, с Россией, Украиной и Казахстаном, осложняется тем, что ни одно из этих государств не может в полной мере представить Советский период, как некую историческую аберрацию, лишенную всякой легитимности, как и не могут они слиться с этим прошлым, выдав настоящее за закономерный результат эволюции советского строя. Так же, как и предпринимаемые некоторыми украинскими историками попытки наделить ОУН ролью принципиального агента украинской истории (в противовес Украине советской) вызывают протесты среди значимой части общества, так и оставляемый не без внимания российским правительством дискурс о демократии и плюрализме обязывает сторониться слишком явной имитации советской командно-принудительной системы (хотя бы на уровне того же дискурса). Это двоякое положение предопределяет проводимую современной властью политику памяти с ее многочисленными трансформациями.

Так, начавшись весьма бодро в эпоху перестройки и первых лет ельцинского правления, кампания по критическому пересмотру советского прошлого претерпевает, в особенности в России, ряд существенных изменений в последние годы. Государство поставило перед собой цель монополизировать право на интерпретацию истории, или же, на худой конец, привести общественные дискуссии в соответствие с raison d’etat. Ранее рассекреченные архивные фонды снова изымаются из общего доступа, появляются указы, якобы предотвращающее “фальсификацию истории в ущерб интересам России”, а организации, подобные “Мемориалу”, подвергаются активному административному давлению и последовательной травле в подведомственных Кремлю СМИ. Одновременно делаются попытки внедрить в общественное сознание образ сталинской эпохи и Вождя в частности, свободного, как говорят, от тенденциозности и перегибов безвременья 90х. Конечно, до полной реабилитации дело еще не дошло (хотя вид огромных портретов Сталина во время празднования 70-летия победы над Германией более, чем настораживает), но и о покаянии в том его виде, что я указал выше, говорить уже не приходится. Отвоеванные после Перестройки у государственного официоза области исторической правды кажутся снова утраченными, чтобы покрыться пеленой недомолвок и казуистики. По своему восприятию сталинизма год 2017 стоит ближе, пожалуй, к застойному периоду, признающего за Сталиным “некоторые ошибки” на фоне восхвалений общих достижений тех “героических лет.”

Следует сказать, что в вопросе осмысления сталинизма сейчас общество находится на перепутье: одна дорога ведет к осуждению преступлений режима, другая же, наоборот, к его реабилитации, пусть и под маской “эффективного менеджмента”. Третий путь, путь балансирования, полный двусмысленностей, в долгосрочной перспективе мне кажется несостоятельным. Пусть меня обвинят в пессимизме, но мне не вериться, что власть пойдет на встречу тем элементам общества, что требуют осуждения и покаяния, и дело здесь не только, и даже не столько в искренной преданности заветам Ленина, Сталина и иже с ними, а в крепчающей из года в год связи между мифами прошлого и легитимацией настоящего режима; заменить старые мифы (и, в первую очередь, миф войны), ввиду отсутствия реальных достижений, власти на данный момент нечем. Отсюда и движение вправо, наполовину машинально-бессознательное, дающее повод некоторым наблюдателям в очередной раз заявить о фатальном тяготении государства к отождествлению справедливости с императивами геополитической целесообразности.

Но государство — это еще не общество. Для того, чтобы не оказаться втянутым по инерции в процесс реабилитации сталинизма, нам необходимо понять, что несет собой покаяние. Кто-то усмотрит в этом коллективную терапию, способную излечить старые травмы; для других это может стать актом примирения между теми, чьи предки столкнулись лицом к лицом в помещении для допросов; третьи, быть может, не увидят ничего, кроме пятна на национальной репутации. Я же считаю, что признание ответственности за содеянное даст нам возможность преодолеть страх, что долгое время держал нашу совесть в заложниках у монументальных проектов, исполинских строек, беспримерных социальных экспериментов советской (да и не только советской) эпохи. Страх этот многогранен и включает в себя не только боязнь наказания, но и постоянно внушаемую тревогу за целостность страны, ослабляемую изнутри, как нас учат, ненужными вопросами к прошлому. Мы к нему — к этому страху — привыкли настолько, что уже воспринимаем его за проявление естественного благоговения перед державностью, эдакой сыновей любви перед отцом-садистом. Теперь же, высказав все, “как есть”, вслух произнеся как заклинания сводки со страшными цифрами, узрев кровавый абсурд на месте героизма, мы как-бы приводим всю преступную цепочку, от кремлевских обсуждений до товарных вагонов, до уровня наших глаз, а в некоторых случаях, учитывая рост самого Сталина, и ниже. Навряд ли это окончательно обезопасит нас от рецидивов сталинизма, частых вспышек доносительства и отступничества к государственному идолопоклонству. По крайней мере, мне хотелось бы надеяться, это заставит нас сместить наше внимание с друзей и соседей, чтобы подвергнуть делегированных во власть более пристальному общественному надзору.

Поделитесь на
TwitterFacebookWhatsApp