Лекция 6. Сталинизм после Сталинизма. Доклад Катрионы Келли

Катриона Келли, профессор русистики Оксфордского университета

Я начну свое выступление с замечательной кинокартины конца 80-ых годов «Покаяние» Тенгиза Абуладзе. В этом фильме очень глубоко затрагивается вопрос о «виновниках» террора и обо всем этом явлении в целом. Когда мы впервые посмотрели этот фильм, он воспринимался нами, как аллегория, где Варлам — это тот же Сталин, или Берия. Последний, хоть и нерешающая, но все-таки одна из ведущих фигур. Мне сейчас кажется, что этот районный начальник  — мимикрия высшего начальства, и в этом глубокий замысел фильма. В картине очень много мифического материала и трактовать его совсем непросто.

Фильм посвящен главным образом жертвам политического террора. У жертв есть человеческое достоинство. О виновниках говорить в обществе противно. Есть библейская и евангелическая позиция, о том, что нельзя никого судить. И ты — как будто чувствуешь сопротивление, когда затрагиваешь эту тему, как будто ковыряешься в грязи.

Тем не менее, в разговоре о виновниках есть своя функция. Я советую вам почитать исследование Александра Эткинда «Кривое горе», в котором он очень интересно трактует эти вопросы. Я к этой работе еще вернусь.

Варлам – урод, скорее всего, именно такими в литературе и в кино изображаются виновники. В фильме есть образ и банальности зла. Это знаменитая фраза Ханны Арендт о судах начала 60-ых, разборке холокоста не в рамках справедливости — победителя, а с точки зрения стороннего наблюдателя. В дистанционном понимании событий Нюрнбергского процесса, Доксопуло, как помощник Варлама, вполне соответствует этому образу, отражая лишь модель поведения.

Пожалуй, самый глубокий момент в фильме, это то, как отражается вся эта история с Варламом в судьбе его несчастного внука, Торнике. Торнике не может со всем этим справиться, и заканчивает жизнь самоубийством.

От выступления я перейду к докладу.

Мой доклад состоит из трех уровней. Сначала я затрону тему памяти виновников, как они воспринимали свою роль. Второй уровень — это память о виновниках, как они воспринимаются, прежде всего, в сегодняшней России. И третье, — как историки должны трактовать эту ситуацию.

 «Об обстановке, сложившейся в то время, мы нередко беседовали с Николаем Александровичем Булганиным. Однажды, когда мы вдвоем ехали в машине, он мне сказал:
— Вот иной раз едешь к Сталину, вызывают тебя к нему, как друга. А сидишь у Сталина и не знаешь, куда тебя от него повезут: или домой или в тюрьму».

(Н. С. Хрущев, Доклад на ХХ съезде КПСС).           

Начну с доклада Хрущева на XX съезде, документе, на который, к сожалению, ссылаются чаще, чем его читают. В части доклада Хрущев подходит к щепетильному вопросу: «Почему мы ничего не делали?» Его ответ: «Мы не виновники, мы были все жертвами. Мы все его (Сталина) боялись». Хрущев говорит о себе, конечно же.

  «И к нему <Ворошилову – КК> дома был подставлен специальный аппарат для подслушивания его разговоров. (Шум возмущения в зале.) <…> Не исключено, что если бы Сталин еще несколько месяцев находился у руководства, то на этом съезде партии товарищи Молотов и Микоян, возможно, не выступали бы».

(Н. С. Хрущев, Доклад на ХХ съезде КПСС).           

Когда Хрущев читал в своем докладе эту фразу, в зале поднялся шум возмущения. Как будто люди даже не верили в то, что Хрущев открыто про это говорит, или что это было возможно, просто так подойти к Воршилову с такой слежкой.

«Был приказ», «так приходилось», «надо было защищаться», «возникла роковая ошибка», «факты другие», «надо было отвечать», «военная необходимость» «а вы разве лучше?» ( Superior orders; duress, compulsion, coercion; self-defence; mistake of law and mistake of fact; reprisal and military necessity; tu quoque). Hankel, ‘International Law after the Nuremberg Trials and Rwanda: How Do Perpetrators Justify Themselves?’ (Jensen and Szejnmann 2008) cp. Elie (McDermott and Stibbe 2015).

А здесь про то, как оправдываются виновники. Мне кажется, многое из этого не совсем подходит советской ситуации, подходит скорее следующее: «нас тоже обижали».

«Я Вам должен сказать, что, конечно, если брать следовательскую работу, она очень трудная. Вишь какие имеет последствия неважные на сегодняшний день. Хотя у следователей были такие сложные условия, что вместо месяца…  было указание, подготовленное Ягодой, десять дней дали. Что может следователь сделать за 10 дней? Вот отсюда и выколачивали. Вы понимаете, что получается?»   (фрагмент из фильма С. Арановича «Я служил в охране Сталина», 1989)

Подобный тезис уже и в докладе Хрущева. Мол, мы работали в страшной спешке, был просто прессинг, мы тоже страдали. Это одна из возможных позиций.

«Я был тогда молодой, так и я…значит, товарищи другие… я служил в войсках НКВД… <…> Полк комплектовался только из рабочих районов, из комсомольского актива, из рабочей молодежи. Я слесарь… ну видите, у меня руки могучие, понимаете. И Дзержинский понимал, что эти рабочие парни на судебном процессе конвоировали врага… народа, как мы их понимали, как они были, как они и есть, можно было вполне сказать, «ну гадину, фига се!»»(фрагмент из фильма Тофика Шахвердиева, «Сталин с нами», 1989). (12.57-14.52).

Следующая позиция: «Мы не жертвы, мы – герои». И здесь фрагмент из замечательного фильма Тофика Шахвердиева «Сталин с нами». Это интервью 1989 года еще очень актуально для русской ситуации. Я недавно была на акции «Последний адрес», и столкнулась с тем, что некоторые жители протестовали против табличек с именами жертв. Это как будто дурной вкус, никто не хочет помнить плохое. Есть, конечно, и старые сталинисты, но, когда я спросила, к каким поколениям относятся протестующее, мне ответили: «Ко всем.»

Существует сложность в советском контексте, я думаю, что не стоит ее преувеличивать.  Если этого элемента нет в условиях Третьего Рейха, но можно посмотреть на Руанду или Южную Африку, где человек, который был виновником в «узком» смысле, может стать палачом виновников в «широком» смысле. Виновники в «широком» смысле сидят за рабочим столом, делают постановления и дают указания, и они могут очень легко оказаться в руках виновников в» узком» смысле. Это очень характерно для советской ситуации в 1938 году, когда происходила смена власти и началась чистка. Бывшие руководители начали сами прорабатываться, подвергаться конвейерной системе, и сами стали жертвами своих пыток. И это тоже значимый фрагмент истории в памяти о терроре.

Сейчас я перейду памяти о виновниках, то, что специалисты по исторической памяти называют «пост памятью». Это память не тех, кто пережил эти события, а память их наследников.

 «А с папиной стороны, папин папа, он служил в НКВД. Замечательная оказия: маминого папу расстреляли, а папин папа служил в НКВД. Но он служил не в том, злом НКВД, а он служил в железнодорожной охране. Он как раз поэтому и выжил во время второй мировой, что он охранял юго-восточную железную дорогу».

(М., СПб., родился в середине 1970-х гг. Интервью 2011 г.)

Это фрагмент из интервью мужчины, который родился в середине 1970-ых годов:

Это очень характерный пример. Получается, что папа служил в НКВД, но не в том НКВД, он служил в другом отряде и ничего «такого» не делал; он был «пограничником» или кем-то другим. Правда ли это, мало кто знает, потому что записи о службе не доступны и проверить их никто не может. Существует какой-то семейный пиетет и это можно охарактеризовать, как один из вариантов вытеснения прошлого.

«Если нам удается держать массовое убийство на расстоянии – считать, что оно совершается чужими, несвязанными с нами людьми – знание о нем остается по силам. А если виновником оказывается собственный дядя или дедушка, это непостижимо. Всем умом и сердцем мы стремимся вытеснить наши знания. Таким образом, владение фактами истории конфликтует с эмоциональным и моральным пониманием». (Катерина фон Келленбах, «Клеймо Каина», 2013).

Я рекомендую прочитать книгу Катерины фон Келленбах «Клеймо Каина». Это книга о том, как она сама узнала, что ее дедушка занимал высокие позиции в отрядах немецких спецслужб и был ответственен за белорусские события, участвовал напрямую в холокосте. Это тема считалась запретной в ее семье. Смелая работа Катерины фон Келленбах — это, с одной стороны, серьезное историческое исследование, с другой – покаяние. Автор занимает такую позицию, что для начала надо судить, и только потом помиловать. Если даже речь идет о близком родственнике. Но я не навязываю эту позицию всем.

«Нельзя создать теорию о виновнике геноцида. Тем временем условную таксономию или типологию виновников можно попытаться создать».

‘it is impossible to have a theory of the perpetrator of genocide. An approximate taxonomy or typology of the perpetrators of genocide may, however, be possible.’

Donald Bloxham, ‘The Organisation of Genocide: Perpetration in Comparative Perspective’, Jensen and Szejnmann, Ordinary People as Mass Murderers (2008)

Теперь об истории массового убийства. Американско-канадский историк  Лин Виола недавно начала собирать материалы из разных постсоветских республик, и на основе них опубликовала статью. Минусом этой работы является то, что в ней нет общего контекста, она говорит лишь о Холокосте, и я думаю, что давно пора обозначить общий контекст.

Теперь обратимся к цитате Дональда Блоксама, взятую из одной его работы, посвященной сравнительному анализу разных геноцидов и различных политических терроров. Пожалуй, наша историческая миссия – создать такую типологию.

Сейчас я перехожу к центральным вопросам для такого рода типологии, и они самые очевидные и возможно, даже банальные, но когда речь- идет о банальности зла, то это может оказаться полезной вещью.

Кто из советских граждан участвовал в массовых репрессиях? Как и каким образом это случалось? Что их к этому побуждало?

За основу всех этих вопросов я взяла знаменитое исследование Кристофера Браунинга «Обыкновенный мужчина» 1992 года и Стефана Кюля «Обыкновенные организации». Вторая работа посвящена истории институции, а первая – это история тех же обыкновенных мужчин, которые участвовали в этом геноциде.

Здесь, к сожалению, те самые 40 000 публикации из архивов НКВД не очень проясняют ситуацию, потому что сведения весьма скудные и профиль не создается.

Я внимательно изучила сборник, вышедший в конце 90-ых годов под названием «Кто руководил НКВД». Там представлены 571 автобиографий работников этой организации. К информации, заложенной в сборнике, можно подходить в духе пропософографического подхода.

Я изучила материалы 120 автобиографий. В документе приводится статистика, что 45 из 120 сотрудников начали работать в очень раннем возрасте, от 17 до 22 лет. Это, своего рода, первая смена.

Очень интересная статистика по национальному составу, такая диспропорция по отношению к общему населению людей. 40%  работников НКВД состояло из национальных меньшинств (евреи, украинцы, латыши, грузины, немцы, поляки, эстонцы, армяне). Надо сказать, что в первую очередь в репрессиях страдали именно они — как в общем, так и в рамках работы в НКВД.

Первое поколение виновников — это те, кто пошел служить в НКВД, то есть в ВЧК, в раннем возрасте, в начале 20-ых годов, начиная с 1918 года, с основания этой организации. Один из представителей первого поколения — Михаил Львович Андреев (Шейнкман). Он родился в 1903 году, начал работать в ВЧК с 17 лет и дожил до пенсии. Как видите, не все они были казнены и расстреляны в конце 30-ых годов.

Второе поколение виновников. Здесь у нас Алексей Михайлович Седов, который родился годом позже, в 1904 году и был привлечен из РККА в НКВД в начале 30-ых годов. Это еще один основной пример, как действовали и работали эти «обыкновенные мужчины».

Третье поколение. Иван Семенов, родился в 1905 году и сначала работал на партийных позициях, но потом после «ежовщины» он был переведен в органы НКВД.

Просмотрев 120 автобиографий, я сделала вывод, что все эти три поколения очень устойчивы.

Сейчас напрашивается вопрос о мотивации. В этом вопросе нельзя пренебрегать официальными документами, которыми у нас служат автобиографии.

«Первое время Михаил Иванович мне давал поручения не сложного порядка, а затем после нашего с ним знакомства, я стал получать от него уже сложные и ответственные задания, вплоть до выезда с Комиссарами на аресты, обыски. Выполняя приказания М. И., мне приходилось быть свидетелем многих расстрелов, большинство которых было сделано самим Командиром карательного эскадрона Френкелем.

            Мне, тогда 14-15-летнему мальчику работа нравилась и я работал с присущим моему возрасту огоньком». (Из восп. ГАА, 1904 г. р.)

Здесь цитата из автобиографии одного ленинградца, я его уже упомянула, который в возрасте 14 лет начал служить в ВЧК. Он рассказывает, что был в восторге от этой работы, и в его речи проскальзывает, что он не только присутствовал при расстрелах, но и в них участвовал. Когда за ним пришли, он убежал и скрывался в лесу, но вскоре его арестовали и посадили в одну камеру со смертниками. И этот факт очень сильно его задел. Он пишет, что ему противно сидеть среди смертников, потому что все они «бывшие люди», представители буржуазии, и это абсолютно возмутительно, что его, ярого сторонника советской власти, закрыли в одну камеру с такими людьми.

Этот образ как будто соприкасается с моей прежней темой о детстве. Это подростки, которые начинают служить в этих органах в очень раннем возрасте, и напрашивается вопрос, как их воспринимать? Как мы можем называть виновниками 14 летних мальчиков, которые просто заразились этим эффектом террора?

«Мне самому приходилось в Лефортовской (и не только там) бить врагов партии и Советской власти, но у меня никогда не было представления об испытываемых избиваемыми муках и чувствах. Правда, мы не били так зверски, к тому же допрашивали и били по необходимости, и то — действительных врагов…»

(Реабилитация. Политические процессы 30-50-х гг. М.: Политиздат, 1991. С. 309).

Это цитата из жалобы Зиновия Марковича Ушакова-Ушимирского (1940 г.) Это опять-таки отнекивание, самодистанцирование от вины.

«А разве можно сказать, что Ленин не решался применять к врагам революции, когда это действительно требовалось, самые жестокие меры? Нет, этого никто сказать не может. Владимир Ильич требовал жестокой расправы с врагами революции и рабочего класса и, когда возникала необходимость, пользовался этими мерами со всей беспощадностью».

(Доклад Н. С. Хрущева на ХХ съезде КПСС).

Это позиция Хрущева. Когда Сталин казнил — это было неправильно, а вот у Ленина были совсем другие побуждения. Насилие допускается в некоторых характерных отношениях, что тоже характерно для этого дискурса о виновниках.

«Отец т. <….>  совершенно больной человек с повышенной возбудимостью <…> Тоже <так!> подтвердили соседи. Соседи говорили, что он оскорбляет свою жену <…> <Он> работал в ЧЕКа и сам приводил в исполнение приговоры /100-150 ч в день/ такая работа в молодости и неумеренное употребление алкоголя привело его в состояние нервно-больного человека» (из доклад на заседания парткома ленинградского предприятия, 1960 г.)  

Я нашла в ленинградских партийных архивах фрагмент из материала об очень тяжелом случае, когда от человека, тяжелого алкоголика, который избивает свою жену, отвернулись собственные дети, и потом выясняется, что он служил в отрядах НКВД и расстреливал по100-150 человек в день. Н,о не смотря на это, партийное начальство просит  относиться к нему как к больному человеку, опекать его.

«Локотов — положительный образ советского чекиста школы Дзержинского, человека живущего и действующего по принципам высокой коммунистической морали, по принципам доверия к человеку. Локотков воспитывает доверием, возвращает людям надежду вернуться к Родине. И доверяет он не потому, что такой доверчивый от рождения, а исходя из уверенности, что люди не рождаются шкуриками и предателями» (из заявки Э. Володарского на фильм «Операция «С Новым годом», 1967 г.)

Очевидно, что идет еще один дискурс о виновниках, а именно романтизация образа чекиста. Например, фильмы 60-х годов, включая картину «Операция С новым годом» Алексея Германа, в котором ярко показан образ славного чекиста.

Соб: А ты говорил, что ты был ярым коммунистом. Благодаря воспитанию в школе? Или благодаря чему?

Инф: Ты знаешь, не знаю, благодаря чему. Наверно, благодаря кино. Про чекистов очень много показывали. Ты же себя всегда склонен ассоциировать с положительным героем. Положительный герой – всегда чекист. Наверно, если б я смотрел теперь, я бы себя ассоциировал с белым офицером <посмеивается>. Тогда я себя ассоциировал с чекистом. Бегал с револьвером по квартире и кричал: «Гип-гип-ура!». Какие-то удостоверения совершенно немыслимые мастерил, там, и так далее».

(М., р. в конце 1970-х гг., СПб. 2011).

Образ чекиста продолжает быть знаковой фигурой для молодежи. В этом фрагменте интервью человек объясняет, почему он увлекался коммунизмом, и в первую очередь, его привлекает именно этот образ.

«Подобно Германии в годы ее “неспособности скорбеть”, постсоветская Россия вошла в период внезапного процветания, живя “в материальном отношении лучше, чем когда бы то ни было”. Подобно германскому обществу 1960-х, современное российское общество не хочет преодолевать свою «аффективную изоляцию… от всего остального мира»».

(Александр Эткинд, «Кривое горе»).

Я перехожу к заключению. Идет ли речь о разнице во времени, почему романтика виновников, чекистов, остается такой важной составляющей как раз в контексте Российской Федерации? У Эткинда довольно оптимистическая позиция. Он не критикует эту позицию, он ее излагает, говоря, что наследникам Третьего рейха потребовалось 30 лет для того, чтобы исправиться. Но это не объясняет, почему столько времени прошло с конца 30-ых годов, а отношение людей к некоторым вопросам не меняется до сих пор.

«Так вот, не ставили, значит, на очередь на эту квартиру, и бабушка написала сначала в Академию Наук, написала в Москву <…> Ну, пришла бумага, что, значит, «Ходатайствуем, чтобы помогли, значит, внучке профессора <…> получить квартиру». Но это пустой звук был, никто на это не отреагировал. И тогда бабушка написала в НКВД. <…> А из НКВД пришла бумага, что: «Предоставить дочери, значит полковника <…> двухкомнатную квартиру, поставить на очередь». И мы очень быстро эту квартиру купили». (фрагмент из интервью, ж., р. в начале 1970-х гг., 2011 г.)

А может имеет место специфическая ситуация. Так, надо иметь в виду, что для информантов, для ФСБ, как наследников НКВД,  и сейчас воспринимается как одни из редких эффективных органов, от которых можно добиваться помощи. Например, в случае получения каких то нужных биографических справок, переселения в лучшую квартиру и так далее.

Какой породы должна быть транзиционная справедливость, правосудие? Я снова приведу в пример слова Катерины фон Келлинбах о том, что прежде чем помиловать, надо осудить. Или, милосердие превышает правосудие?

 

 

 

 

Поделитесь на
TwitterFacebookWhatsApp