О смысле ХХ съезда КПСС

20-%d1%81%d1%8a%d0%b5%d0%b7%d0%b4

Отрывок из статьи об основных тенденциях XX века.

Прошедший в напряженном ожидании перемен, ХХ съезд Коммунистической партии Советского Союза (с 1952 года не именуемой больше партией большевиков) достаточно рельефно обозначил различия в отношении к сталинизму на западе и востоке от советских границ. Разоблачение культа личности в ряде стран Варшавского договора, созданного как ответ НАТО в 1955 году, за год до вышеупомянутого съезда, воспринималось как сигнал к либерализации во внутренней политике и к расширению автономии (от СССР) — во внешней. В тех случаях, где общественные требования находили отклик в реформистски настроенных кругах правящей элиты, переход к политике послаблений, сопровождаемый реабилитациями, амнистиями, отменой производственных квот и налогов на сельское хозяйство, проходил достаточно мирно. В иных же случаях давление снизу на неуступчивые верхи оборачивалось волнениями и демонстрациями, в дальнейшем — открытыми восстаниями.(1) Так, в июне 1956 года в Познани десятки тысяч рабочих объявили всеобщую забастовку; наиболее яркие выступления против сталинизма и советского присутствия произошло в октябре-ноябре в Венгрии. В обоих случаях в ход пришлось пускать войска (для Венгрии это обернулось полномасштабным вторжением), что привело к многочисленным жертвам при подавлении выступлений. Однако и там дни сталинистов были сочтены: пришедшие на смену старой власти Владислав Гомулка (в Польше) и Янош Кадар (в Венгрии) выбрали путь компромисса с обществом, уставшим от жесткой цензуры, нелепых призывов к героическому, но малооплачиваемому труду при неизменно пустых прилавках.

Совершенно иную реакцию вызвала десталинизация в стане азиатских союзников СССР, Китая в первую очередь. В критике личности вождя, с помощью которой Хрущев пытался объяснить все перегибы 30-х и 40-х годов, китайские товарищи вполне резонно усматривали посягательство на целую программу, перенятую ими с целью преодоления колониального прошлого и построения социалистического будущего. Не возвратом к якобы утраченной чистоте ленинских принципов и отнюдь не восстановлением попранного Сталиным “коллективного руководства”, а дискредитацией собственных мер и усилий, сопряженных, к слову, с возникновением другого культа личности — Мао Цзэдуна в этот раз, дышала анонсированная ХХ съездом “оттепель”. Во избежание подобных последствий руководство Китая пошло на открытый конфликт с советами, обвинив последние в “ревизионизме.” Окончательно же разрыв в отношениях двух гигантов социалистического блока оформился в 1961 во время ХХII съезда КПСС, вновь поднявшего (помимо всего прочего) вопрос отношения к Сталину. Претендуя как на революционное наследие, так и на определенные пограничные территории, Пекин объявил идеологическую войну Москве, пошедшей дорогой “предательского” компромисса со своим недавним “героическим” прошлым.

Оказавшееся между требующей дальнейших реформ Восточной Европой и отгородившимся, как от “ревизионистской” заразы, Китаем, советское общество услышало в основных постулатах десталинизации долгожданную добрую весть. Парадоксом может показаться то, что люди, откликнувшиеся на призыв к преодолению наследия “периода культа личности”, наполнившие “оттепель” ее своеобразным позитивным климатом, в своей массе не знали альтернатив сталинизму; родившись и повзрослев при Сталине, они были продуктом сталинской эпохи. С другой стороны, умеренность советского общества, желание оставаться в рамках, определенных партийным руководством, указывало на то, что партия, несмотря на изначальный шок, вызванный хрущевскими признаниями, оставалась абсолютно легитимной, своей, “родной” властью, плоть от плоти народной, только с кунцевскими дачами и кремлевскими больницами. Можно сказать, что в оттепели кривые развития партии и общества, прежде прописывающие свои индивидуальные рисунки, встретились, чтобы идти впредь нога в ногу вплоть до самой Перестройки.

Этим взаимным врастанием партии и общества закрывалась целая эпоха советской истории и здесь же брала свое начало эпоха новая. Оказавшись в семнадцатом году у власти, большевики действовали подобно тайному средневековому ордену, окруженному со всех сторон бескрайней массой непросвещенного люда. Истина, неуловимая для всех остальных, делилась своими секретами лишь с Лениным и его соратниками, нашептывала (под стать Святому Духу первых христианских патриархов) решения в яростных партийных спорах, выявляла сбившихся и отступивших, наделив очищенное от разномастных уклонистов Политбюро эксклюзивным правом трактовать свои закодированные послания. (2) Красный террор и приведшая к голоду коллективизация, индустриализация и борьба с вредителями, ежовщина и массовые депортации могли показаться неслыханной войной с народом, что рано или поздно должна была привести к гибели ее зачинщиков; последних, однако, мысль об электоральной поддержке (заведомо абсурдной при отсутствии выборов и вымеряемых выборами временных горизонтов) беспокоила куда меньше выполнения замыслов Вождя, нацеленных, в свою очередь, на разрешение проблем “мирового исторического значения”. Финал деятельности влекомых большой Идеей большевиков обрисовывался в самых ярких красках, но “жить в эту пору прекрасную” предстояло не терпеливым страдальцам первых пятилеток, а неведомым потомкам далеко за горизонтом истории.

Со временем пропасть между ведущими и ведомыми неуклонно уменьшалась. Вместе со Сталиным в 1945 году КПСС пила за здравие русского народа, быстро освоив азбуку из великодержавных символов. Резкий рост в количестве членов партии — с 6,6 миллионов до 11 миллионов за период с 1955 по 1965 годы — лишил организацию тех атрибутов обособленности, из которых и складывался ее “элитный статус”. С демократизацией партийных рядов, проявившейся, пусть и косвенно, в секретном докладе Хрущева, противопоставившем Сталина партии и по умолчанию народу, канули в небытие заявления коммунистического руководства на обладание марксистским гнозисом, бесконечно далеким от насущных проблем. Программа партии нового образца должна была нести в себе печать единства с населением, состоять из категорий, доступных разумению советских граждан и горячо ими желаемых. Это и было исполнено Хрущевым в 1961 году, торжественно пообещавшим скорое пришествие коммунистического рая в виде отдельной квартиры на семью и окончательного преодоления дефицита на “товары народного потребления”. Заматерев и обзаведясь домочадцами, поколение, названное “поколением победителей”, не хотело ждать, а хотело жить, причем в условиях, сопоставимых, хоть и с натяжкой, но с жизнью на “загнивающем Западе”, так удачно разрекламированной во время памятного визита американского вице-президента Никсона в Москву (1959 г.).

Примечания:
1. Mark Mazower, Dark Continent: Europe’s Twentieth Century, New York: Penguin Press, 2000. p. 306
2. Достаточно упомянуть покаянные письма приговоренных к расстрелу большевиков “старой гвардии.” Думается, что их самоуничижительный и молящий тон обусловлен не только, и даже не столько страхом смерти, сколько осознанием отлучения от партии, а, следовательно, от ставшей тождественной витиеватой партийной линии исторической Истины.
3. См. гиттис и проч.

Поделитесь на
TwitterFacebookWhatsApp