Забота о дальнем

christinademiddel

«The Veiled Meaning» by Cristina de Middel

Начну издалека:

Человек, как и, пожалуй, все живое, рождается с инстинктом самосохранения. Он проявляется уже в плаче новорожденного, извещающего таким образом мать о своем приходе в мир и требующего от последней безотлагательного исполнения долга кормилицы. «Я жив и здоров», — утверждает маленький сгусток крови и плоти, «но все это может закончиться, если ты не приложишь усилий, мамусь!»

(Как nota bene тут можно заметить, что инстинкт этот мало отношения имеет к страху смерти. Последняя есть реальность интеллектуального, идейного, ideational, характера, перенос объективного факта кончины другого индивидуума в поле субъективного самовосприятия – следовательно, реальность, недоступная существам, лишенных индивидуального сознания.

Так, таракан, хоть и не знает смерти, но все же бежит, волоча свою тараканью жизнь за собой. Он реагирует на боль и неудобства, что могут стать для него фатальными; тело, пронизанное нервами, пропитанное жизнью, загадочным образом распознает в боли угрозу для жизни, потенциальную причину разрушения. Таракан бежит от атаки на тело, от боли, поставившей под вопрос его материальную целостность – но не от смерти, кою он не способен осознать.)

Проявление этого инстинкта не ограничивается элементарной заботой о собственном благополучии, т.е. о поддержке максимальной дистанции между своим телом и потенциальным или действительным источником боли. Деятельность инстинкта распространяется и на других людей, в первую очередь на людей, от которых принципиально зависит выживание в первые годы нашего существования. Мы беспокоимся о них так же, или почти так же, как о самих себе, настраивая наш внутренний датчик на правильное функционирование их жизненных процессов. Спрашиваясь о здоровье этих людей, мы не просто удовлетворяем любопытство, внося ответы в невидимый статистический реестр; наши вопросы служат своего рода жизнемером, результаты которого определяют наши практические действия и общую степень мобилизации.

К людям, являющимся автоматическими бенефициарами благодати инстинкта самосохранения, в первую очередь относятся родители. Будучи изначально частью тела другого (матери), человек символически восстанавливает утраченное единство той заботой, что как щит оберегает его самого от напастей извне. За родителями следуют прочие родственники, получающих дозу заботы, часто (но не всегда) обратно пропорциональную вертикальной отдаленности во времени и горизонтальной отдаленностью от своей ветки. Забота в таком проявлении объединяет людей в некий организм, ставя благополучие одних частей в зависимость от состояния других.

Позиция родственников всех мастей – начиная от собственной матери и заканчивая какими-нибудь троюродными племянниками по отцовской линии – предопределена, можно сказать, еще до рождения ребенка. «Родителей не выбирают» гласит народная мудрость, подчеркивая абсолютную биографическую неслучайность последних; с уверенностью, навеянной очевидной истиной, можно сказать, что от родителей не избавляются, но, коль скоро освобождение от родительской опеки не стоит выпуклой проблемой в общественном сознании, подобные афоризмы остаются за кулисами. Что бы то ни было, из родителей и родственников складывается своеобразное первоначальное окружение, антураж по умолчанию, забота о котором входит, скорее, в список безоговорочных обязанностей. Заботой перекрашивая взаимную обреченность в мягкие, сентиментальные тона, че-ловек делает сносным эволюционный императив, озвученный однажды БГ: «Чтобы стоять, я должен держаться корней».

Однако, практически с самого рождения в жизнь человека, в круг его знакомых начинают входить люди со стороны, из которых и складывается материал для будущих друзей, любовников и любовниц, коллег по работе, просто собутыльников и им подобным. С каждым из них у нас завязываются какие-то отношения со своими нюансами, символическим языком, эмоциональным зарядом. В этих отношениях нет предопределенности по простой причине, что никому не известно заранее кто, например, займет роль твоего друга или же супруги. Роль есть (друга, любовницы, и т.д.), есть форма, а содержания нет (с родственниками не так – каждый из них является кем-то для нас до нашего появления на свет). Более того, ничто не гарантирует, что, став однажды другом или любовницей, эти люди таковыми останутся; люди могут уйти так же быстро, как и придти, не меняя при этом саму форму отношений – друг как понятие продолжает существовать даже при утрате конкретного друга, в виде потенциальности, ожидающей своего следующего воплощения (опять-таки, в отличии от родственных связей, которые исчезают вместе с людьми; под матерью мы подразумеваем всегда определенного человека, с уходом которого фактически исчезает и форма). Получается почти платонически: вечные, неизменные формы («друга», «подруги», «любовницы») и постоянно меняющийся состав исполнителей.

Люди эти, временные исполнители всевозможных социальных ролей, по своей сути, совершенно случайны: их выбирают и от них же отказываются. Они не являются частью того дерева, из чьих отпочковавшихся побегов произошли мы. Тем не менее, несмотря на случайность изначально чужих для нас людей, кое-кому из них выпадает честь стать объектом истинной заботы, превышающей подчас своей интенсивностью заботу о близких, т.е. о родителях и родственниках. Такую форму заботы можно было бы назвать заботой о дальнем по аналогии с ницшеанской любовью к дальнему. Ее сложно заподозрить в меркантильном служении инстинкту самосохранения (с которого все и началось), больше в самоотверженной растрате драгоценных эмоциональных ресурсов. Чему тогда же служит, если не самосохранению, эта странная забота о людях, из мрака неведения приходящих и в воронке безвестности пропадающих? Вот вопрос.

de mittel

Photo credit: Cristina de Middel

Что происходит когда на смену любопытству (тоже продукту эволюционного опыта, взятого на вооружение инстинктом самосохранения) в наши отношения с чужими людьми, т.е. с людьми дальними, начинает вкрадываться тревога, забота и даже любовь? Незнакомые становятся знакомыми, дальние превращаются в близких, а случайные под-нимаются до статуса неслучайных. Из всех этих трансформаций, последняя — самая суще-ственная, и, можно сказать — самая невероятная. Человек, втянутый в броуновское движе-ние душ и тел, находит другого, в котором он чувствует своего, “родную душу,” для него или же под него созданного (кем?). В этой мышиной возне, в невнятном жужжании мух, в несуразном собачьем лае случайно забредшие вдруг различают необычную глубокую и волнующую гармонию, возникающую при наложении их личных звуков, двух, в сущности обособленных, произвольных, нот. В тот же миг хаос уступает место гармонии — вернее он преобразуется в негативное пространство для новой позитивной реальности. Его участь — это участь небытия, без остатка растворившегося в первозданном атоме водорода.

«Скрытая гармония сильнее явной», изрек однажды живущий под небом и довольствующийся травою мудрец. Он был наверняка прав, этот провидец-отшельник. Сколько неуемной силы, безудержности и ярости мы наблюдаем в уходе самки крокодила за своими питомцами, в раскрытии первых бутонов на промерзших ветках, в падении камня и в движении небесных светил! Раньше бы сказали, что все подчиненно Закону, причем тако-му, для которого нет беззакония, которому невозможно перечить. Это и есть та гармония, соединяющее сущее с сущим, но и содержащее сущее в состоянии сладкой и безмятежной дремы.

И что же — человек, встретивши другого, чужого и случайного, одаривши его своей заботой, неужто и дальше будет пребывать он в этом природном сне? Его отношения далеки от инстинктивной заботы, настолько же машинальной, насколько неизбежными являются наши родные. В противоположность заботе о ближнем, забота о дальнем содержит в себе доселе неизвестный элемент осознанности. Это новое чувство возвышает живущих им над слепыми страстями, позволяя в то же время заглянуть в суть последних. Происходит так, что в мелодике чудесным образом совпавших нот человек обнаруживает несрав-нимо большее, нежели пару музыкальных фраз из своей личной камерной сонаты. Целый мир, вся вселенная, что казалась окутанной пеленой невнятного хаоса, наполняется неслыханным многоголосием, звучанием инструментов без числа, истинным гимном бытия, что прогрессией каденций возвещает о бездне ушедших эонов.

Именно здесь, в этом пришествии осознанности, и проясняется смысл заботы о дальнем. С переходом гармонии от сокрытого состояния к яви неумолимости становиться меньше, зато освобождается пространство, открывающее, как обзорная площадка, виды на уникальную картину. Вся красота мира, трагическая и хрупкая, предстает перед нами в образе божественной загадки, влекущей в сторону вечно ускользающего ответа (тут мож-но вспомнить Хайдеггера). Возможно, с практической точки зрения упражнение это покажется лишним, тщетным, но в погоне за неуловимым человек приобретает все то, что его, в конечном счете, обособляет от остальных. В праздной меланхолии, в страданиях и в не-ге, в искреннем и бескорыстном беспокойстве и в радости, связанной с чужими людьми, таится двойное семя искусства и науки, что произрастая диковинным цветком, вселяет в нас надежду на возвращение однажды утраченной силы.

Поделитесь на
TwitterFacebookWhatsApp